Пешком по Питеру
Главная Мой профиль Регистрация Выход Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Суббота
10.12.2016
19:31
Мой сайт
Меню сайта
Мини-чат
200
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 11
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Главная » 2013 » Апрель » 11 » Пешком по Питеру
19:38
 

Пешком по Питеру

вторник, января 29, 2013


Советская власть провозгласила: «Каждая вновь открытая столовая – лишний материальный аргумент в пользу социалистической революции» (Л. Троцкий). Экономия и выгода общественного питания была доказана со всех точек зрения. Самое главное, что «общественная столовая раскрепощает женщину-работницу от цепей кухни... Если женщина вынуждена большую часть своего времени возиться у плиты с горшками, картошкой и т.п., то ей некогда ни учиться, ни читать, ни на лекцию сходить, ни в театр, ни в кинематограф пойти – ржавеет она на кухне, да и только...».Помимо освобождения женщины из этого рабства, столовые экономили время, топливо, позволяли выгоднее закупать продукты по оптовым ценам, а также экономили жилплощадь – ведь от кухонь в домах можно было совсем избавиться. В 1924 году Л. Словцова пишет об идеальном будущем в труде «Техника коммунального питания»: «Огромные склады-холодильники, громадные фабрики-кухни для обработки всевозможных продуктов, дворцы питания в центре города и на окраинах при больших фабриках, столовые, чайные, кафе с залами для отдыха, с биллиардными, с читальнями-библиотеками, с музыкой, громадная сеть мелких столовых и общественных семейных и отдельных». Нужно добиться, чтобы коммунальное питание «окончательно убило рестораны с их показной мишурной роскошью». Книга «Долой частную кухню!» того же года объясняет: «При посемейном столовании и речи не может быть о правильной, научной постановке питания. Что в этом смыслит какая-нибудь стряпуха? Это возможно только при общественных формах питания, когда общественными столовыми руководят люди, получившие специальную подготовку». Так что «частная кухня должна быть скорее похоронена рядом со всем нашим мрачным прошлым, а ее место в новой жизни должна занять образцовая общественная столовая». Стены столовых запестрели лозунгами: «От люлек, печки, корыт и кадок – иди, становись в ряды делегаток!».
Не забыта была и культурная миссия столовых, подмеченная еще до революции. В брошюре «Как организовать и эксплоатировать рабочую столовую» 1926 года указывалось, что столовая должна «быть тем общественным культурным учреждением, в котором рабочие и работницы могли разумно и полезно провести свой досуг». Поэтому предлагалось при столовых организовать не только читальни, но и стенгазеты, кружки стенкоров, ячейки содействия общественному питанию, справочные бюро, доски нового дня, проводить анкетную работу, делать регулярные доклады на собраниях рабочих и т.д.



Но вся эта идеология могла быть пущена в дело только тогда, когда был преодолен элементарный голод. Тогда как в первые послереволюционные годы было не до культмассовой работы. В 1918-20 гг в Петрограде к столовым были прикреплены около 700 тысяч человек. Суточный паек тогда был определен в 345 ккал (при норме в 2400 ккал). Из дневника домохозяйки Э. О. Бруцкус – 12 октября 1918 года: «Обед – это громкое название 1-2 разливательных ложек мутной воды, пахнувшей этой же воблой, и 2-3 столовых ложек какой-либо жидко сваренной крупы. За обедом на 6 человек приходится ежедневно 1 или 2 часа простаивать в общественных столовых. Столовые эти устроены во всех частях города; дорога к ним обыкновенно во всех направлениях полита супом – так что по запаху воблы или селедки вы узнаете несложное меню», - ценность представлял не суп, а крупа – «обед на 6 человек – есть скверный обед для одного».
На углу ул. Рубинштейна и Графского пер. по проекту архитектора Андрея Оля в 1932 году был построен Дом-коммуна инженеров и писателей, или «слеза социализма», как его прозвала одна из жительниц Ольга Берггольц. Согласно новым веяниям, в квартирах не было кухонь – их заменяла столовая на 200 мест. По воспоминаниям Иды Наппельбаум, «иногда внизу в столовой устраивались встречи с друзьями, с гостями, приезжали актеры после спектаклей, кто-то что-то читал, показывали сценки, пели, танцевали». Стоимость обеда составляла 60 рублей, кормили и по продовольственным карточкам. Но после того как в 1935 году карточки отменили, столовая опустела.
В 30-е в общепит проникает и стахановское движение: «Тов. Байков – повар-супник из столовой №43 Выборгского района. Он упорно нажимает на качество. Он регулярно обходит посетителей и спрашивает у них, какие блюда им больше нравятся, какие они хотели бы получать. Тов. Байков сдал техэкзамен и изготавливает блюда по правилам кулинарии. Если в меню написано «борщ флотский», то значит, в него положено все, что для такого борща полагается, если «суп рассольник», то овощи в нем приготовлены соответствующим образом». В столовой фабрики «Скороход» работает повар холодного цеха Смирнова, она «выполняет норму на 167%. Добилась этого тем, что не ходит сама в кладовую, а продукты ей приносят, не тратит времени сама на подготовительную работу. С ней работает помощница, которая делает заготовку. Смирнова же сама оформляет блюда, и делает это так хорошо, что на ряд блюд вырос спрос. Раньше селедок в день продавали не больше 200 порций, теперь 400-500. Салатов мясных уходила с трудом сотня, а сейчас за 200 перевалило».
В конце 1930-х начинают выходить брошюры – «Как проверить работу столовой». В них указывается, что профсоюзы должны осуществлять массовый рабочий контроль над столовыми: «Хороших результатов добились рабочие контролеры завода «Пищевик» №2 в Ленинграде. Тов. Брянцев следил за ремонтом столовой, он настойчиво добивался и довился быстрого окончания ремонта. Тов. Федоров систематически проверял качество пищи. Вместе с санитарным врачом он проверял калорийность пищи и доброкачественность продуктов. Однажды по его требованию был снят с продажи суп, т.к. он был плохо приготовлен. Несколько членов бригады ежедневно участвуют в составлении меню на следующий день. По их предложению в меню вносят новые блюда. Авторитет столовой сильно возрос».
В 1939 году была создана научно-экспериментальная лаборатория Ленглавресторана, которую возглавил Евгений Бокастов. Лаборатория составляла рецепты новых блюд, среди которых – «супы из помидорного сока, блюда из кольраби, котлеты из капустных кочерыжек, битки из помидор, желатин из рыбьих отходов», а также «высококачественная паюсная икра из манной крупы и прочего недорогого сырья». Несмотря на декларируемое изобилие продуктов, на самом деле общепиту по-прежнему приходилось изобретать нечто из ничего.
После блокадной пайки и военной кулинарии общепит спустился с небес на землю – идеалы прошлого остались позади, никто уже не мечтал о дворцах питания и всеобщем равенстве. Но при этом для всех хватало столовых: для школьников и студентов – свои, для рабочих – свои, и свои, особые, для номенклатуры.

Надежда Дёмкина. Пляж. Петропавловка. 2012. Х, акрил. 100х100 см.


Знойная тяжесть полдня давит на глазные яблоки. Сонная синева тени не спасает, оборачиваясь душным омутом жары, который медленно затягивает тебя на самое дно. Нет сил пошевелиться. Звонко натянутая тетива солнечных лучей. Зависть к рыбам. Впрочем, им не лучше в теплой ванне воды, которая почему-то называется морем. Взгляд отдыхает на зелени, но она не дарит желанной свежести...
Какое странное времяпрепровождение – загорание, выдумка псевдоздорового XX века. За всю предыдущую историю человечества это никому не приходило в голову. Либо у тебя нет выбора, и ты круглый год торчишь под открытым небом, а твоя кожа давно превратилась в задубевшую корку, либо гордишься тем, что можешь избегать палящих лучей. Но при чем тут здоровье? Просто новая эра скучила нас в города, окружила заводами, заперла в душных офисах с 9 до 18, свободное время ограничила четырьмя неделями в году, и тем самым заставила искать таких же странных, нелепых способов оздоровления, как отпуск на пляже. Потратить все свои деньги и силы на то, чтобы на две недели вырваться туда, где непривычно и зачастую даже невыносимо жарко. И все эти 14 потом и кровью заработанных дней лежать в странных нарядах, которые мало кого красят, намазывшись одновременно кремами от и для загара, равномерно переворачиваясь под солнцем и подставляя особенно труднодоступные участки тела... Да, это будет богатый материал для историков и этнографов следующих эпох! Представляю том с золотым обрезом: «Ритуальное солцепоклонничество в 1930- 2000 годах в Европе и Северной Америки», с картой миграций загорающих в разные десятилетия, плюс приложение «Имитация загара. Приспособления и препараты. Полный каталог». Солидный профессор начал бы свой рассказ так:


«С первыми лучами солнца эти люди собирались в специальных местах, обозначенных полосой песка (так называемые пляжи), сбрасывали с себя почти всю одежду и подставляли свои смятые за зиму тела светилу. Все тело они натирали пахучими мазями и маслами, чтобы ни один луч солнца не пропал даром. Из уважения к божеству солнцепоклонники часто прикрывали глаза закопченными стеклами – чтобы не глядеть в лицо богу. Особо посвященные (чья кожа уже достаточно потемнела от пребывания на солнце) часто принимали ритуальные позы – например, руки за головой, лицо поднято к небу, глаза закрыты – чтобы довести свой загар до совершенства. Процесс мог сопровождаться пиршествами, возлияниями (часть еды и напитков потом оставляли на пляже, чтобы «покормить» идола) и играми (как подвижными, так и не очень), иногда даже имитацией жертвоприношения (одного из загорающих, часто ребенка, закапывали по шею в песок, а потом со смехом откапывали) – несомненно, это рудимент более древнего и жестокого действа. Весь этот пляжный ритуал использовался так же для поиска потенциальных сексуальных партнеров – ведь каждый участник, с одной стороны, стремился выставить себя в самом выгодном свете, с другой стороны – все были на виду. Однако это все-таки не становилось главной целью сборищ, и никто из солнцепоклонников не забывал воздавать должное своему божеству».
Когда-то красавицы пили уксус, чтобы выглядеть бледнее, и использовали тонны рисовой пудры и муки, чтобы убрать с кожи румянец, а солнечные ванны принимали только по предписанию врача и под строгим контролем – все это было. Ну а мы живем в эру ультрафиолета. Он заменил собой золото, став новой конвертируемой валютой: деньги превращаются в загар, загар – в деньги. Если ты загорел – значит, у тебя достаточно денег и возможностей или хотя бы хватает ума, чтобы все это изобразить (да здравствуют солярии и автобронзанты!). Бледен – неудачник. Диагноз однозначен. Ультрафиолетовая цивилизация беспощадна в своих суждениях: свой-чужой, богатый-бедный, да-нет – в местах, где с лету отличат, приобрел ли ты требуемый оттенок кожи на даче под Лугой или на Лазурном берегу, в престижном спа-салоне или в домашних условиях, третьего не дано. Только японцам, как инопланетянам, пожалуй, удалось остаться вне этой гонки и сохранить культ белокожести. Даже бывая на европейских курортах, аристократические жительницы далеких островов носят закрытую одежду, широкополые шляпы, носки вместе с открытой обувью, кружевные перчатки и дополнительно прикрываются зонтиками, а отбеливающие кожу кремы – их фетиш. Время от времени, обычно ближе к зиме, среди знаменитостей мелькает одна-другая актриса или певица, которая осмеливается заявить, что она отказалась от загара (заметим – это преподносится как подвиг!), но об этом очень скоро забывают, и культ бронзовотелости продолжает процветать – ведь запущена громадная индустрия, чью махину невозможно остановить какими-то там предостережениями о пагубном влиянии солнца на кожу. Правильно загорать – это так долго и нудно, а у нас всего 10 дней на море, и надо использовать их на все сто! Лежа на шезлонге или на покрывале от старого дивана, у бассейна или в огороде, на палубе яхты или на резиновом матрасе, в модном купальном наряде или в семейных трусах, мы будем отдавать все наше время и силы золотому зиску солнца, веря, что оно в ответ подарит нам молодость, красоту и здоровье. Ведь главное – верить.

воскресенье, января 27, 2013


В России велосипеды первое время были развлечением для богатых: слишком дорогие и не очень-то практичные, они были одной из модных новинок, которой могли похвастаться лишь самые продвинутые. В 1880 году на весь Петербург было только сто велосипедов. А в Москве они появились на два года позже. Впрочем, тогда их называли не только велосипедами, но и самокатами, двухколесками, бициклами и бициклетами. Ну а тех, кто отважился взобраться на два колеса, именовали циклистами, колесарями, самокатчиками или велосипедистами. Первое время велосипед считали опасной игрушкой, не более того. Говорили о том, что он может наносить вред здоровью. Особенно возражали против того, чтобы на нем катались дамы:



«Наиболее распространенный и в то же время наиболее демократический вид спорта в настоящее время – это велосипедная езда, и, однако, ни в каком другом случае не поднимался с такой силою вопрос: «не отнимает ли велосипедная езда у женщины ее женственности?». Повод к этому беспокойству дает необычный для женщины, почти мужской формы костюм, какого не требовал еще никакой другой вид спорта – ни верховая езда, ни охота. Вероятно, пройдет достаточно времени, пока привычка к новому костюму не одержит полную победу над старыми предрассудками. Но с другой стороны, и дамам не мешает способствовать этой победе, стараясь выбирать как можно более скромные костюмы для велосипедной езды. Каждая велосипедистка, оставаясь в пределах основного характера велосипедного костюма, может вносить в детали последнего свое собственное чувству вкуса и изящества...» («Женщина в семейной и социальной жизни» СПб, 1901).
Причем споры шли не только в России, но и в Европе. Вот что высказывал по данному вопросу Эмиль Золя: велосипедная езда «является самым современным спортом, по моему мнению, в весьма значительной степени способствует развитию и укреплению индивидуального характера... Часто встречающиеся при этом опасности делают девушку менее робкой и боязливой, она приобретает физическую крепость и ловкость, и, так как мать не может сопровождать ее повсюду, начинает гордиться этой первой своей эмансипацией и приобретать ту уверенность в самой себе, которая так необходима в ее жизни».
Особенным пунктиком был костюм, приличествующий велосипедной езде. Для дам это «средней ширины панталоны, или же короткая юбка, под которой носят темные панталоны. Костюм дополняется бумажной или шелковой блузой, английской шляпой или шапочкой. Для велосипедной езды обыкновенно совсем не надевают корсета, или же употребляют очень короткий, так называемый спортивный корсет. Обыкновенно носят матерчатые или кожаные гамаши, или же удобно сшитые высокие ботинки со шнуровкой. Самые практичные перчатки для велосипедной езды – это шведские. Для более продолжительных поездок не следует забывать брать с собой накидку из клеенки» («Женщина в семейной и социальной жизни» СПб, 1901). Для мужчин рекомендовали шерстяную фуфайку и рейтузы – именно шерстяную, для гигиены и чтобы избежать простуды. А также гамаши, тонкие кожаные ботинки, жокейская шапочка или кепи. Впрочем, в одном издании довелось увидеть рекламу специальных башмаков для велосипедистов со стальными подошвами производства финской фирмы Густава Густавсона – в чем их секрет, реклама не раскрывала.



Первыми приближающуюся весну чуют острые побеги шпилей и, хотя небо еще задрапировано февральскими тучами, начинают тянуться выше, к будущему солнцу. Уловив его лучи, шпили сбрасывают тусклую кожицу, потемневшую от холода и непогоды, и затягиваются в новую, блестящую золотом шкурку – лохмотья старого наряда тенью ложатся на асфальт. Следом за шпилями просыпаются купола: их съежившиеся за долгую зиму луковки и шишки начинают наливаться соками, выпячивать впалые бока, чтобы впитать в себя как можно больше тепла и света и успеть созреть к осени. Крыши выгибают хребты спин, пытаясь сразу сбросить слежавшиеся массы снега и льда – это не удается, и они еще долго отряхиваются и почесываются, избавляясь от остатков зимних шуб. Водосточные трубы прочищают забитые длинным молчанием глотки, отхаркиваясь, выплевывают колотый лед, пытаются вспомнить вкус дождевой воды. Ожидание весны угрожающе нависает сосульками, чтобы после стечь вниз радостной капелью встречи. Под дождем и солнцем дорические капители колонн завиваются в ионические, чтобы к лету прорасти буйством листьев коринфского ордера. Под тонкой оболочкой камня бродят живительные силы, и вот уже стволы колонн утолщаются, распускается орнамент на фризах. Обтрепавшиеся за зиму портики расправляют плечи, выравнивают шеренги колонн, готовясь нести вахту белых ночей.
Армия атлантов и кариатид укладывает складки форменных хитонов согласно установленному образцу, подравнивает кудри – а если кто-то согласится подменить, можно и размять затекшие мускулы. Как только с рек сходит лед, по батальонам бегают купаться: мальчики под одним мостом, девочки под другим, грифоны и сфинксы – отдельно. Тусовка богов и вовсе зарезервировала себе лучший пляж у Петропавловки. Туда Аполлоны подвозят на своих квадригах строгих Афин и игривых Диан, с шиком припарковываются у ворот и полночи играют в пляжный волейбол. Каким-нибудь простым львам к ним лучше не соваться – кинут золотой и пошлют за вином, словно комнатную собачку, а где им найдешь фалернское, когда вокруг продают только по-плебейски закатанное в жесть пиво?




- Но все это уже летом, летом. А пока весенняя лихорадка оживляет все вокруг. Решетки оград пробуют все новые и новые узоры, не зная, что будет модным в этом сезоне. От этого калейдоскопа у случайных прохожих рябит в глазах. Фасады домов натирают барельефы, как медали перед парадом, и мечтают о том, как бы стряхнуть с балконов весь хлам, сваленный туда бестолковыми жильцами. Кокетливо изгибаются балюстрады лестниц. Перемигиваются фонари. И даже вечно запертые ворота, заразившись атмосферой общего нервного возбуждения, требуют поднять им веки. Сквозь шелушащуюся краску на фасаде Биржи пробиваются свежие тонкие побеги колонн. Дворец Белосельских-Белозерских все никак не может остановиться в подборе колера, последнее достижение – цвет бедра ошпаренной нимфы – заставляет испытывать неосознанную нервозность непривычных к такому гламуру приезжих. Камни Тучкова переулка мурлыча прогибают спины под ногами редких прохожих. Колоннада Казанского еще шире раскрывает свои объятия настречу проспекту. Но все это так ненадолго.

"Ширина ворот, согласно обязательным постановлениям Санкт-петербургской городской управы, должны быть не менее 4 аршин. При высоте в 4 - 4 аршина проезжает в ворота высоко нагруженный воз", - указывает в своей "Практической строительной книжке" А. Тиминский в 1911 году. Это единственные точные расчеты по поводу ворот, которые мы вам можем предложить.

Ведь если прибавить ещё и отвергнутые, забитые железными листами, украшенные надписями "Не ставить!" ворота, то количество их в Петербурге, даже если не брать в расчет окрестности, вряд ли поддаётся учету. По здравом размышлении, их число должно было бы равняться числу дворов. Но даже поверхностные полевые исследования показывают, что далеко не все дворы замкнуты сплошной застройкой так, что попасть в них можно лишь через арку, замкнутую воротами. Следовательно, сама функция ворот оказывается под угрозой: какой смысл закрывать и открывать ворота, когда во двор дома можно попасть другими способами? А там, где эта арка есть, не всегда в наличии имеются ворота. Иногда на то, что они должны были бы здесь быть, красноречиво намекают старые крюки, торчащие из стен (например, без ворот остался прекрасный особняк в стиле модерн на Марата, 72). Или одиноко болтается лишь одна створка ворот. Или даже сами ворота валяются где-то в отдалении. Тут возникает вопрос, можно ли учитывать ворота, не исполняющие основного своего предназначения, т.е. не имеющие смысла существования?
Итак, сугубо арифметический подход к воротам, как и философский, отвергнуты как равно утопические. Функциональный же подход к воротам вновь входит в моду. Доказательство тому – многочисленные новые ворота, появившиеся в последние годы в центре города. Отличительная особенность этого нового поколения ворот – кодовые замки. Чтобы злоумышленники или же просто посторонние люди не смогли проникнуть внутрь родного двора (воспринимающегося уже как часть личного, домашнего пространства), решётка ворот около замка делается максимально непроницаемой – иначе, просунув руку сквозь прутья решётки, замок с лёгкостью можно открыть изнутри. Однако эта, вполне понятная с житейской точки зрения уловка, оборачивается эстетическим провалом. Ведь плотная решётка или даже металлические листы, наложенные на основной рисунок ворот, не предусматривающий подобного варварства, зачастую портят всю композицию.
Однако и эти ворота, ущербные с точки зрения внешнего вида, - уже большая победа в деле "приворотизации" всего города. Поскольку в советское время с воротами было совсем плохо. Зачастую им было уготовано два пути: либо быть навечно закрытыми, так что и в мыслях обитателей дома ворота сливались со стеной, либо всегда открытыми, так что створки их намертво врастали в асфальтовый культурный слой. Такая безрадостная судьба была, несомненно, связана с утратой главным хранителем ворот, дворником, большинства своих обязанностей. Из почти домоуправа, соратника полицейского в борьбе за безопасность дворник опустился до обычного уборщика. Произошло это, видимо, уже после Второй Мировой войны. Так как еще в "Положении о правах и обязанностях дворников" 1938 года упоминается о том, что дворник обязан "следить, чтобы звонковая сигнализация к дворнику находилась постоянно в исправности, немедленно являться на вызов по звонку к воротам". А также "строго следить за тем, чтобы… двери наружных входов в домах и калитки ворот запирались в 1 час после предварительного осмотра двора и лестничных клеток, следить, чтобы ворота при наличии калиток в течение дня были заперты и открывались лишь для пропуска транспорта".


Ещё раньше, в конце XIX - начале XX века по приказу столичной полиции во всех домах было установлено ночное дежурство дворников. Весной и летом с 8 вечера до 6 утра, а осенью и зимой с 4 вечера до 8 утра, сменяя друг друга через несколько часов, дворники, "находясь снаружи домов, должны отбывать дежурство на ногах, имея наблюдение на протяжении всего поста". На груди у каждого путеводной звездой для возвращавшихся заполночь сияла бляха с личным номером, названием улицы и дома. Дежурные дворники должны были "наблюдать, чтобы ворота охраняемых ими домов в ночное время, с 11 часов вечера были заперты, и звонки у ворот были в исправности". Также в "Руководстве для изучения обязанностей городового Санкт-петербургской полиции" 1902 года специально упомянуто, что дворники на дежурстве "не могут выставлять к воротам ни табуреток, ни скамеек". Потом, правда, разрешили ставить табурет без спинки.
Теперь вместо дворника со "звонковой сигнализацией" и бляхой на груди нас ожидает лишь кодовый замок, в лучшем случае – домофон. Но и в одиночестве ворота пытаются нас охранять.

"Вода с крыш должна быть отводима таким образом, чтобы проходящие не были обезпокоиваемы", - так гласят Общие правила к исполнению при постройках, напечатанные в журнале "Строительный сезон" 1901 г. Этот завет свято чтят водосточные трубы всех времён и народов: толстые и тонкие, длинные и покороче, внешние и внутренние, украшенные и без затей.

Инженер Чернышев В. П. в брошюре "Изготовление, навеска и ремонт водосточных труб" 1954 г. дает развернутое описание водосточной анатомии: "Водосточные трубы состоят из следующих элементов: верхней расширенной части, называемой воронкой, в которую по водоспускному лотку вода стекает с крыши, прямых звеньев труб, колен, предназначенных для обхода трубой карнизов, поясков и других выступающих деталей фасада и нижней части водосточной трубы, называемой отмётом, которую выполняют в виде расширенного раструба, служащего для отвода воды от стен здания". А "Права и обязанности домовладельцев, управляющих домами и жильцев" веком раньше указывают, что "дождевые трубы должны идти с крыш вертикально до тротуаров, не доходя до поверхности оных расстоянием около четырёх вершков". Но что нам эта сухая теория по сравнению с правдой жизни города, где большую часть года идут дожди? В Петербурге мириады труб опоясывают фасады зданий. Их воронки чутко нацелены в небо – не покажется ли на небе облачко? Их колена обнимают малейшие неправильности стен, деликатно обходят любые архитектурные препятствия, аккуратно избегают окон, чтобы дотянуться раструбом до тротуара и прокричать прохожим: дождь идёт! И не будем поминать "ноктюрн" Маяковского всуе, как будто нам больше нечего сказать о водосточных трубах.


Пожалуй, самые старые и самые интересные водостоки сохранились в Летнем дворце Петра I: их воронки сделаны в виде драконов. Такие гаргульи (франц. gargouille – возможно, от лат. gargare - полоскать, булькать) не редкость для западноевропейской средневековой архитектуры, но в Петербурге больше ничего подобного нет. Вообще труб начала века немного, практически все поменяли после войны. Трубы на фасаде Пассажа, соседнем здании банка на Невском, 44, дома на Восстания, 3-5 можно опознать по цвету и виду металла или по характерной квадратной форме (впрочем, квадратные узкие трубы стали делать и сейчас). Крепления труб на Невском, 46, Марата, 72, Б. Морской, 40 украшены металлическими цветочками. В доме 24 по Кирочной трубы составляют единое целое с узорчатым козырьком подъезда (поэтому они и уцелели). Трубы дома 38 по 9 линии В. О. (табачная фабрика "Лаферм") удивляют гигантским размахом воронок. Часто скат крыши устроен с наклоном во двор, чтобы трубы не портили фасада и прятались во дворе (Пушкинская, 20). Впрочем, трубы давным-давно мечтали спрятать. Существуют рассказы о кровельщике Германе Сиротове, экспериментировавшем со встроенными водосточными трубами еще в середине XIX в. – ни одна из его работ не сохранилась (наб. Кутузова, 28, 2 линия В. О., 35, угол Каменноостровского и Карповки). После того как одну из труб прорвало и оказался залит ценный гобелен, опыты были прекращены. Сейчас внутренним водостоком никого не удивишь – все новостройки лишены мук и радостей жителей старого центра, в чьих домах водосток по-прежнему снаружи.



Некоторые считают Петербург живущим вне времени, городом-музеем. К сожалению или к счастью, это не так. Напротив, петербуржцам не скрыться от времени: полуденный выстрел петропавловской пушки настигает и студентов университета, сбежавших с лекции, и бизнесменов, стоящих в пробке на Дворцовом мосту, и бабушек, ведущих своих внуков в зоологический музей. А на музейных фасадах города приметы времени еще заметней. Рекламные вывески, новые памятники, наружные элементы городского дизайна, витрины магазинов – все это редко сочетается с барочными завитками окон и классическими портиками входов. Но жизнь идет, и времена накладываются друг на друга, образуя затейливый палимпсест трещин и выбоин на тротуарах, коллаж из старых газет и афиш, мозаику старых и молодых лиц в толпе на Невском проспекте.

Время в Петербурге капризно и по сути плохо поддается планированию, исчислению и управлению. Ну что можно рассчитывать, если световой день может длиться 18 часов, а может – пять? Если в июне может выпасть снег, а в ноябре начаться бабье лето? Если вся Россия отсчитывает летоисчисление от Рождества Христова, а мы – от появления Петербурга? Если выходя на Невский, всегда попадаешь в час пик? Петербургский календарь, кроме того, включает в себя такие важные даты как ледостав и праздник вскрытия Невы, а также дату начала продажи корюшки – фактического наступления весны. У нас есть 900 блокадных дней, есть февраль и октябрь 1917-го, есть сезон судоходства, расписание развода мостов, ежегодная горячая туристическая пора и даже собственный меридиан, проходящий через Пулковскую обсерваторию. Только у нас, переходя из района в район, можно попасть из времени Пушкина во время Достоевского, от Блока – к Державину, а от Берггольц рукой подать до Бродского. Потому что все времена, когда-либо бывшие в Петербурге, не закончились – они длятся и длятся, как грамматическое настоящее, и из одного в другое можно пересесть, как сменить ветку в метро. В сущности, в Петербурге соблюдается классическое правило древнегреческой трагедии: единство времени, места и действия. И это вносит ноту мифологической предопределенности в наши отношения с городом. Время спрессовано в пыль и притаилось во всех щелях, оно летейской водой омывает эти гранитные набережные, с которых глядят друг на друга египетские сфинксы и сфинксы Шемякина, оно пульсирует во всех взорванных храмах и прячется под каждым срубленным деревом. На Семеновском плацу, где чуть не расстреляли Достоевского, а теперь детишки бегут на спектакль в ТЮЗ, на месте крепости Ниеншанц, где вот-вот распорет небо громадина Газпрома, в бермудском треугольнике Новой Голландии.

Просмотров: 115 | Добавил: umbill | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Поиск
Календарь
«  Апрель 2013  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz

  •  Copyright MyCorp © 2016
    Создать бесплатный сайт с uCoz